Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
20:30 

Rain_Shadow
комфорт и хёрт
- Название: Dum spiro, spero
- Автор: Стейк
- Бета: -
- Фэндом: форумная ролевая игра "Деймос"
- Жанр и Категории: slash, drabble, angst, romance, drama, POV, ER
- Персонажи и Пейринги: Габриэль Морэль, Жан-Клод Бенуа, Рион Асколли и другие
- Рейтинг: PG-13
- Дисклеймер: персонажи принадлежат их создателям.
- Предупреждение: смерть персонажей.
- Размещение: со ссылкой.
- Содержание: Город, наполненный грешниками, отрезанный ото всего мира, где царит вечная весна и вечная война - что может он в себе таить? И есть ли место в этой клетке свету и надежде, вере в лучшее будущее или же только боль и крики изо дня в день леденят пустые оболочки бездушных жителей?
- Посвящение (если есть): соигрокам.
- Примечание автора (если есть): Dum spiro, spero (лат.) - пока дышу, надеюсь
- Статус: завершен.
- Размер: 10 страниц.
- Так же размещен здесь.


Ящик Пандоры
У Весны был какой-то секрет. Осень понял это сразу, в незапамятные времена, когда впервые увидел эту веснушчатую девушку, вертящую в руках шкатулку и с радостным лицом периодически заглядывающую туда. Им нельзя, вообще-то, было пересекаться, поэтому он так и не спросил ее тогда, не удовлетворил свое любопытство. Но в последние годы им чаще приходилось находиться поблизости друг от друга – что-то неладное творилось с климатом то там, то здесь. И пусть с того момента прошло много времени, жизнь Осени была достаточно тосклива и заунывна, чтобы не отказываться даже от почти забытого интереса.
Они сидели рядом: Весна со все той же полубезумной счастливой улыбкой стискивала в тонких пальчиках деревянную шкатулку, нежно поглаживая искусную резьбу, а Осень, хмурый, хоть и разодетый во все красное, бросал на нее равнодушно изучающие взгляды. Его противоположности скорее подошла бы роль младшей сестры, чем полноценного времени года, думал он. Весна в себе несла черты всех трех других сезонов, но сглаживала их, передавая людям с удивительной лаской, только этот удивительный дар да кружащая голову загадочность и делали ее исключительной. Впрочем, не ему тут решать.
– Покажешь, что там? – Осень заговорил первым, указав кивком на шкатулку. Девушка ответила, как всегда, почти односложно, но и почти быстро, приоткрывая немного деревянную крышку и протягивая под нос Осени.
– Только не трогай, – очень взволнованно попросила она, – их нельзя трогать.
Занесший было руку, Осень убрал ее, соглашаясь с условием. В образовавшуюся щель можно было разглядеть обрывки чьих-то жизней, какого-то мира, до жути похожего на их родной, но только более грязного, пробирающего одним своим видом до костей.
– Ты прибрала себе кусок мира? – поинтересовался юноша полусерьезно, поднимая глаза на девушку.
– Да ну тебя, мне его подарили, – Весна и не думала обижаться, несмотря на наигранно расстроенный тон и будто бы надутый вид, более того, от обсуждения содержимого шкатулки ее глаза загорелись безграничным обожанием вперемешку с отчетливой горечью. – Он называется Деймос.
– Что это за место?
– Все они там, в этом городе, – тычок пальцем в эту деревянную оболочку Деймоса, – находятся за грехи. Не могут выйти и не должны. Подумай, что, если бы эту войну они принесли в общий мир? Вот, смотри, – она окончательно открыла шкатулку, и Осень погрузился с головой во все происходящее, глядя, как мерцают перед глазами картины одна хуже другой.
Войны не были в новинку для сезонов, многое переживших, но их чистые сердца, как и у самой Природы, разрывались от отчаяния при виде подобных ужасов. Осень прекрасно понимал, почему не место было этому раздору за стенками резной деревянной шкатулки. Даже его, чаще описываемого как весьма скептическую и бездушную личность, заставляли поежиться образы всепоглощающей войны и смерти, свободно разгуливающей по улицам. Он сочувствовал и страдал вместе с теми, кого видел.
Это место – Деймос – было небольшим персональным Адом для всех живущих в нем. Огороженный непроходимыми стенами, он накапливал с каждым часом все больше боли и пропитывался ей, пах ей, кажется, даже состоял из нее – ей просто некуда было испариться, она не могла покинуть этих мест, огражденных невидимыми, но столь мощными стенами от внешнего мира. И в результате оседала пеплом, оседала окоченевшими телами, оседала пролитой кровью и новыми развращенными, гниющими душами. Пробиралась в виски, свербела в голове, сводя с ума прежде разумных предводителей, роняла на колени до того никогда не сломленных. Грубо хватала в горсть одних и бросала в других, сталкивая и заставляя грызть друг другу глотки, топила в беззвучных рыданиях и сажала на кол самобичевания. Не долго, видно было, способен еще был протянуть город, не больше пары веков, прежде чем боль пожрала бы окончательно все несмело горящие источники света в некоторых сердцах.
Осень хотел бы помочь им, но не имел права. Он мог только верить, что то священное пламя не погаснет, и когда-нибудь рухнут границы, будет всем и каждому дана свобода, а на дне шкатулки останется лежать лишь надежда, одной которой, казалось, Деймос и жил.
– Почему ты так любишь их?
– Так заметно, да? – Весна зарделась немного, закрывая вновь крышку и прижимая шкатулку к себе, как драгоценное дитя. – Они не сдаются. Может быть, моя любовь и надежда придаст им сил однажды, и светлое в них одержит верх. Знал бы только, как хочу вручить их тебе, но пока еще рано.
– Рано, – он кивнул согласно, и снова сезоны умолкли, думая каждый о своем. Тут нечего было обсуждать – они понимали без слов: судьба города ужаса клонилась к закату, его было не вытянуть и не спасти – Деймос должен был спасти себя сам и заслужить прощение небес.
И, кажется, он действительно мог это сделать. Надо было только продолжать верить в него.
Иллюзия тишины
За все эти годы, годы войны, казалось, ни секунды не прошло в тишине. Звуки боя, звуки стрельбы, а если не они, то стоны раненых и душераздирающие крики тех, кто выжил, но уже не хотел жить, полнили собой улицы. Озаботился ли кто-нибудь минутой молчания? – молчали многие, но не этот проклятый город. Он насмехался, смотря на всех нас – убитых, покалеченных, разбитых, сдавшихся, рвущихся в бой, жаждущих мести и попусту пролитой крови или оставшихся, подобно мне, без крыши над головой и трусливо скрывающихся по пустым погорелым домам. Ни ему, ни Богам, по чьей вине мы и оказались здесь, не было дела до нас и наших так и не спасенных душ. Готов поспорить, они даже делали ставки.

Я не отличался от остальных – еще в первый год мое захламленное обиталище сожгли, и я, жалкий и пугливый, лишившийся всего, вместе с такими же отбросами сначала молился, а потом, когда это не помогло, самозабвенно плевался в небо. Всем нам, уродливым моськам, нравилось тешить себя мыслью, что наше тявканье как-то испортит жизнь слону. Ни черта подобного, естественно, не происходило, и мы расползались кто куда без малейшего понятия, как и зачем продолжаем жить. Борьба за идею была нам чужда, и некого было защищать.

Прятаться приходилось по чердакам и подвалам непригодных для жизни, продуваемых ветрами развалин, с проломанными, прожженными или отсутствующими стенами. В жизни не видел ничего более жалкого.

Я думал обо всем этом, ютясь в уголке своего так называемого убежища, кашляя и давясь пылью и сажей. Рассвет едва подступал, скромно розовея где-то у самой кромки горизонта, и в синей вышине еще висело несколько звезд. Меня разбудил до боли знакомый шум очередной стычки, и теперь я кидал опасливые взгляды на маленькое оконце в полуметре от меня по стене – сегодняшним «домом» стал чердак. Будучи потомственным трусом, я каждый раз боялся высовываться, боялся быть замеченным и попасть нечаянно под раздачу. Но нездоровый интерес был неутолим. Меня волновало все: кто сражается, с каким выражением лица, сколько тяжелых капель пота сорвалось с чьего-то виска, когда противник явно начал одерживать верх, что почувствовал кто-то, видя очередного упавшего замертво товарища по оружию и зная, что даже тело забрать не удастся. Утеряв безвозвратно смысл своего существования, я с омерзительной оголтелой жадностью вожделел жить чужой жизнью, уходя из собственной реальности.

Как и всегда, этим утром жажда пересилила страх.

С трудом двигая затекшими конечностями, я преодолел незначительное расстояние и, протерев грязным рукавом запотевшее стекло, впился взглядом в мельтешащих, дерущих глотки, выкрикивая друг другу команды и проклятья, людей. Кто-то нарвался на патруль. Искаженные злобой знакомые лица в составе одной стороны и некие новые, насмешливые и наигранно растерянные – другой. Мне, безмолвному наблюдателю, до сих пор везло, они не знали обо мне ничего, не подозревали о моем существовании, а я знал о них едва ли не больше, чем они сами. Не имена и не истории жизни, не потаенные мысли, нет. Я видел куда более интимную их сторону, когда в пылу битвы терялся контроль, душа выворачивалась наизнанку, но думать об этом было некогда, и нестерпимая боль и ярость залегали в чертах лиц. Видел, как с каждой следующей смертью все больше дыр и пустот рождалось в них, но они не сдавались.

Они не сдавались.

Не останавливались ни на секунду, были готовы потерять все и вся даже в таком некрупном бою, но отстоять свои незримые границы. Кровь текла, кто-то хромал и двигался замедленно – один из тех сумасшедших, что считали свою роль в каждой битве важнее собственного здоровья. Другие шарили взглядами в поисках пути отступления, третьи молились про себя, дураки, четвертые сломя голову теснили незваных гостей. Обе стороны, одержимые этой войной, сражались вновь и вновь, как в последний раз, каждый за свое, и не могли остановиться, потому что остановка одних означала победу других. Зияли, кровоточили уродливые рваные раны, стремительно расползалось алое пятно на одежде там, где в плоть впилась со свистом пуля. С пеной у рта зажатый в угол человек отбивался из последних сил, не надеясь выжить.

С очередным выстрелом кто-то взвыл отчаянно, заставив поежиться, должно быть, всю улицу. Не тот, кого ранили, но рядом стоящий, пронзенный ужасом. Не уследил, не уберег – не может быть, чтобы это было правдой! Ком встал в горле, и не слушалось тело, а вместе с перепуганным сердцем стучало в висках только одно: «Ерунда, он будет жить. Он будет жить. Будет жить». И пусть раненый упал, еще вздымалась его грудь в сбивчивом судорожном дыхании – еще была надежда! Только ни собственным словам, ни надежде не было веры. Оба уже знали, что бок о бок сражаться больше не придется. Не первый год с новым рассветом готовились, что одному придется опустить однажды другому веки. Но утрата тисками сжимала внутренности, на острые зазубренные когти нанизывала душу – к такому нельзя быть готовым. Унять дрожь в пальцах, найти взглядом виновного ублюдка и с пеленой, застилающей глаза, броситься на него. Убить и – осторожная неуверенная мысль – самому умереть, если повезет.

Я смотрел на них и жил ими, безо всякого дара чувствовал то, что чувствовали они, упивался их болью, но не понимал их. Наш проклятый город продолжал заливаться издевательским смехом – это то, чего вы заслужили, грешники, говорил он. И они тоже знали это, слышали этот грубый жестокий хохот, прячущийся на мостовой, в стенах домов, везде. Но по-прежнему не сдавались. Защищали что-то, мечтали и верили в конец бесконечного ужаса, каждого соратника им было по-своему больно терять – война ли так сплотила их или такими они были еще до нее, но они не были даже похожи на черные души, предавшиеся греху и неспособные на любовь. Наоборот, я не мог понять, зачем они здесь, в этом городе. Тот свет, что был у большинства из них, он был тут не к месту. Был лишним, другим, предназначенным для иного мира. Послал ли Бог их сюда, чтобы очистить или чтобы оградить внешний мир от тьмы, что раньше жила в них, так или иначе, почему они все еще были здесь? Почему он позволял им страдать на потеху мне и другим отбросам? Деймос был тюрьмой для таких, как мы, не для них.

Я мог бы, наверное, сказать. Я понял это еще в самом начале, не получив ответа на свои молитвы – здесь не было Бога. И не было смысла. Ни черта здесь не было, по правде говоря, это был просто отстойник, куда залетал каждый, кто когда-то слишком сильно мешался «снаружи», без возможности вернуться назад. Мешались в кучу достойные и прогнившие, кто-то отмывался от грязи, начинал новую жизнь, кто-то пускался во все тяжкие, ощутив вседозволенность в забытом Богами городе. А в результате, разве так уж эта клетка отличалась от внешнего мира? Мы всего лишь не скрывали друг от друга своих помоев под толстым слоем приторных духов.

Я прижался лбом к запачканному стеклу. Больше половины неба уже стало малиновым, почти красным, и это было прекрасной декорацией завершенной битве. Как и всегда, верх одержал знакомый мне патруль – они здорово держались, эти светлые души. Только один из них стоял разбитый и отныне бездушный – он отомстил и даже выжил, но, пока бой постепенно затихал, затихло и столь близкое и родное дыхание. Слез не было, как не было и рыданий, только убийственная пустота. «Мы слишком многих теряем. Больше никто не должен умирать».

Я завидовал тому погибшему парню. Сам я боялся смерти, но только за ней была настоящая тишина. И, по-прежнему, никакого избавления.

Вновь зайдясь кашлем, я отполз обратно в свой угол – пока что самое интересное закончилось, но солнце еще даже не встало, едва успели погаснуть звезды, и впереди меня ждало еще много подобных зрелищ. Нельзя было пропускать ни одного, и я надеялся выспаться, пока не пропала иллюзия тишины.
Выход?
Самое глупое было, как ни странно – умирать.

Да, именно, ничего глупее смерти нельзя было найти в этом проклятом городе, но я понял это слишком поздно.

Понял, лежа в лазарете и умирая, весь в перевязках, ничуть не спасающих. Да, они зачем-то притащили меня в лазарет. Я так и не осознал, зачем, но голос пропал, и вместо вопроса из горла исторгался какой-то дикий хрип – в общем, я предпочел молчать, чтобы никто не подумал, будто я корчусь в агонии. Боль была похожа на гигантского плотоядного червя, что опутывал тело и вгрызался поочередно то там, то здесь с особым злорадством. Всегда ненавидел червей, но стоически терпел. Хоть что-то геройское под конец своей жизни я же должен был сделать?

Как-то искупить предыдущий идиотизм.

Война выматывала. Выжимала из меня все соки, как домохозяйка воду из тряпки, перекрутив предварительно раз шесть или больше. Близких людей или нелюдей у меня не было, но и тех немногих, которые могли бы такими стать, я потерял еще за первые два года. Смертей было так много, что они постепенно начали восприниматься как норма. Сил не оставалось на эмоции, все уходило на выживание в этой сумасшедшей круговерти. Разве что, удивляться не уставал, почему же мы все еще не вымерли такими темпами. И постепенно забывал, каково это – жить, ходить по улицам города, не ожидая каждую секунду пули в спину. Хотелось выбраться вовне, покинуть Деймос, покинуть войну.

А о единственном известном выходе все были наслышаны – смерть. О, смерть, существуя в войне можно съехать с катушек и начать ее восхвалять. Она была прекрасна, идеальна, красива – и все почему? – потому что казалась освободительницей. Постепенно сходя с ума, я грезил ей, как если бы она была простой девицей из плоти и крови. Я думал, она придет, коснется холодной рукой, и моя душа последует дальше, вон из проклятого города. Не придется видеть больше чужих страданий и срывов, не придется просыпаться от криков боли или отчаяния, не нужно будет смотреть в ненавистные лица врагов. Это ли не свобода?

Так я думал, воспевая про себя смерть, когда в последний раз бросался на противников. Когда доставал оружие, молча идя один на троих – заведомо провальная затея. Я надеялся лишь умереть в бою, чтобы не получить позорного клейма самоубийцы. А до того – хотел своим появлением задержать эту троицу, возможно, как-то попортить им шкуры, прежде чем упаду без чувств. Кто бы знал, что из этого выйдет куда худший позор, чем можно было бы предположить.

Я поступил, как дурак, рванул вперед, несмотря на предостережения. Поступил будто глупый, ничего не соображающий юнец. Оказалось, убить одинокого рядового мятежника – плевое дело. Я не успел ранить ни одного из них, только чувствовал, как ярость и разочарование поглощают меня вместе с болью от сразу нескольких пулевых ранений, чувствовал, как невидимая сила, повинуясь чьему-то безмолвному приказу, раздавила меня, сломала несколько раз. Мне показалось, они даже не моргнули, а я уже знал, что умру. На месте своих соратников я бы себя возненавидел, хоть на секунду.

Но они – нет. Их задела моя смерть, так же искренне и полно, как и все предыдущие. Да, они ругались, но в глазах застыла потеря, а в ведении боя читалась мстительность. Вместе, конечно, вместе они легко одержали верх и без моей иллюзорной помощи. Я только бессильно наблюдал, истекая кровью. Они знали, за что сражались – а я? За что я сражался все это время? Зачем пожертвовал собой?

Сознание едва держалось на плаву, периодически спускаясь вниз и касаясь дна – те моменты я не помнил, ничего не помнил, даже темноты. Те моменты меня просто не было, и я начинал понимать, где ошибся. Где ошибался все это время.

Смерть не была выходом. Она была лишь забвением, слабостью, исчезновением, уходом в никуда. Полным уничтожением.

А я выбрал ее, в то время как рядом стояли те, для кого я что-то значил и кому, возможно, мог чем-то помочь, ведь это война, и они не могли позволить себе терять никого, никто не был лишним. Вместо того чтобы идти с ними бок о бок, разделять их боль, я отделился и, как самый умный, нашел «выход».

Что-нибудь глупее с кем-либо вообще могло произойти? Сомневаюсь.

Да, они зачем-то притащили-таки меня в лазарет. Может быть, пытались спасти. Спасти урода, который хотел бросить их на произвол судьбы и предпочел товариществу самоуничтожение.
Бухта Забвения
– Скоро отплываем, – оповестил полукровка, но в ответ получил лишь неопределенное пожатие плечами.



Прошло какое-то время с того момента, как они впервые задохнулись, увидев это место. Не поняли, не поверили, осели на песок беззвучно, потеряв дар речи. Такого не могло быть.

У воды не было краев.

Деймос тоже не был маленьким, и невозможно было окинуть его весь взглядом, но там были границы, в которые раз за разом упирался взгляд. Да и за лесом было озеро, не маленькое озеро, но со всех сторон у него были берега. С самого рождения вокруг них всегда у всего был предел. Они знали, что бывает иначе, порой довольно ярко представляли, каково это, но не могли осознать, не увидев собственными глазами.

Здесь был только один берег.

Сначала было страшно. Сердцебиение предательски ускорилось у обоих, и Жан-Клод вцепился в запястье Габриэля до боли, чтобы того ненароком не утянуло в неизвестность. Слишком много открытого пространства было вокруг, слишком много непривычной свободы, которая, казалось, одним дуновением ветра могла унести тебя далеко-далеко в пустое небо над водной гладью. Тот не стал противиться, тоже сжал чужую руку в ответ. Они сидели в смятенных чувствах и держались друг за друга, чтобы не раствориться и не потерять себя.

Дыхание, сбившееся от испуга, выравнивалось и становилось глубже. Этот воздух, совсем другой, соленый, живой воздух, кажется, умеющий делиться ласковыми объятиями, его хотелось вдыхать с каждым разом все больше, снова и снова, прогоняя охватившую разум панику.

Все вокруг было так подозрительно похоже на счастье… Как если бы проклятье пало, и они вдвоем, божьей ли волей или чьей-то еще, оказались выброшены на побережье. Если бы… но разве такое могло быть? Не разрывая захвата, вампир ущипнул друга, на что получил пораженный возглас и недоуменный взгляд. Прервалось безмолвие, до того нарушаемое лишь шелестом волн о песок. Значит, не сон, – улыбнулся несмело сначала один, а за ним и другой, хоть и не слишком понимая. Значит, перед ними настоящее море. Значит, где-то рядом целый мир, который можно исследовать. Таинственный внешний мир. Так вот ты каков!

Габриэль поднялся, утягивая за собой все еще обескураженного полукровку, тихо посмеиваясь и радуясь, как дитя, бегом затащил обоих в едва теплую воду. Тут же полетели брызги, окатив обоих с головы до ног, и намокшая одежда повисла тяжело на плечах, но на душе наоборот стало легче. Поверить, что это реальность было так сложно. Но рвался наружу блаженный смех, в глазу щипало от попавшей туда соленой капли, и небольшие волны, не соответствуя своему размеру, грозно рокотали голодным зверем и обволакивали ступни – это не могло быть сном.

Они действительно были свободны. Прощены.

Там, позади, осталась их ненавистная Родина, проклятый город, в котором столько лет они мучились, чтобы наконец-то обрести покой. Не было больше нужды возвращаться, можно было расправить плечи и летящей походкой отправиться покорять горы и низменности, объехать целый свет несколько раз и все равно не познать всего его разнообразия, настолько он был огромен. Сбывшаяся ли мечта, дар ли небесный – не известно было, кого благодарить за это и не находилось подходящих слов, никак нельзя было надышаться вдоволь чистотой, витающей в воздухе.

Счастье захлестывало, но вместе с ним каждую секунду сердце екало тревожно, и замирали веки – что, если сейчас моргнешь, и все закончится? Очутишься в Деймосе, мечущийся в бреду и протягивающий руку за ускользающим наваждением? Хоть и знали, что все вокруг – правда, не покидало это беспокойство. Почему же нельзя было поверить в освобождение?

Жан-Клод первый выдохся от нескончаемых дурачеств и просто упал спиной на край песчаного берега, омываемый водой, расслабленно улыбаясь, но не спуская внимательных глаз с вампира. Тот выглядел безмятежным, он умел так делать. Но что-то волновало его. Нет, признаться честно, это волновало их обоих.

– Ты хочешь остаться здесь? – Габриэль опустился рядом, задрав голову к безоблачному небу, все такой же расслабленный на вид. – Увидеть все, на что нам хватит отведенного времени?

– Да.

– А вернуться? Мой милый Жан-Клод, хочешь ли ты вернуться? – блондин отвернулся от неестественно голубого купола, раскинутого над ними, и сопроводил вопрос таким отчаянным взглядом, что полукровке на мгновение стало физически больно.

Он не хотел возвращаться, да и как можно было бы хотеть такое? Но Деймос был домом. Не слишком радушным, не слишком гостеприимным, состоящим из одних недостатков, все же он все равно был домом, где в каждом камне хранились воспоминания, который оставил свой след в душе и на сердце. Покинуть его навсегда означало лишиться этого, и Жан-Клод разделял глухую тоску Габриэля.

Он вновь протянул руку, на этот раз нежно переплетая пальцы в молчаливой поддержке. Не коверкать чужие эмоции, не заставлять забыть о тихой печали обманом, но сказать одним прикосновением больше, чем каким-либо словом.

Я не отпущу тебя, чувствуешь?

– Я не остался бы ни здесь, ни там без тебя.

Задумчивый кивок, и Габриэль, вновь забавляясь, притянул полукровку к себе, устраивая его голову на коленях. Надо было начать жить с нового, чистого листа. Оставить прошлое, отпустить. Забыть о клане, о войне, что едва успела закончиться. Да, это было небезболезненно, и душа норовила надеть мрачный траур. Но они победили, дальше братство справится само. Они победили и получили право двигаться вперед. Вместо памятного хранения в себе места, полного страданий, получили право заново учиться жить, по иным законам, ступая по дороге в светлое будущее.

Получили право увидеть море и смыть грехи в соленой воде.



В бухте за скалами у заброшенного причала стоял их корабль, люди бранились, поторапливали двух своих новых странных пассажиров, капитан улыбался в усы, наблюдая за Морэлем, что все время смотрел на синюю гладь, будто прикованный к ней. Эти двое, какие бы странные ни были, походили на ту особую породу людей, что созданы бороздить моря. И он искренне надеялся заполучить их в команду.
Вера в весну
Все было белым.
Падал снег, и падали песчинки в песочных часах. Время вновь бежало, спешило, спотыкалось, пытаясь нагнать упущенные года. Ни лета, ни осени никто не заметил – подобные деньки и раньше бывали, ничего удивительного. Но сегодня мороз был иным, и все замело белоснежным пухом – наступила зима.
Дети радовались, высыпали на улицы целыми стайками, взрослые молчали и сверкали глазами, кто недовольно, а кто со скрытым озорством.
Возникал закономерный вопрос: откуда здесь вообще взялась вся эта детвора, почему, прежде заботливо запертые родителями по домам, сейчас они, кажется, были повсюду? Непривычно высокие визгливые голоса рвали относительный покой и раздражали слух, но как же сложно Риону было злиться на них, когда и в собственной груди что-то замирало и поднимался ребяческий восторг.
Сколько лет он не видел снега? Двадцать, может, больше, падре сбился со счета.
И вот он, снег, как ни в чем не бывало, опускался с неба уже с самой ночи и не думал останавливаться. Оседал на волосах, на плечах, рукавах сутаны и не таял. Яркие и четкие снежинки лежали на черной ткани, и можно было рассмотреть в деталях сложный неповторимый узор каждой из них. Давно позабытые крохотные произведения искусства, которым следовало бы посвящать литературные шедевры, они вызывали почти что священный трепет.
Предвестником чего была зима? Пора, когда выгоревшая за предыдущий сезон природа погребала себя под белым пеплом. Пока еще ничего не говорило об ее скором возрождении, но все до единого знали, что следом придет весна. Даже последний скептик знал, а ведь что это за знание – не более чем вера. С таким же успехом она могла бы и не наступить, но люди верили. «Знали».
За это утро Риону попытался помешать насладиться ледяными кружевами каждый встречный дурак, вновь и вновь рассказывая страшную байку, что передавалась из уст в уста и все больше обрастала смачными подробностями. Но святой отец был терпелив, он только лишь улыбался краем рта и слушал, слушал, слушал, слушал. Ответа обычно не требовалось – заметив, что падре не намерен яростно возражать против их теории, подвыпившие прохожие или оборванные бродяги, коих все еще довольно много оставалось после длительной войны, сами уходили. Для них не было в нем никакого интереса, пока он был спокоен, они хотели получить возможность доказывать что-то, брызжа слюной и самоутверждаясь. Асколли казался им в лучшем случае скучным или полоумным.
Но вот уже минул полдень, падре мерз, стоя под упрямо лавирующими и не желающими приземляться окончательно снежинками. За спиной возвышалось несколько обшарпанное, но, слава Господу, целое здание библиотеки. Посетителей не было, всех заняла внезапная смена времени года, да кто-то еще разгребал навалившиеся после окончания войны трудности. И как бы ни ценил Рион обиталище знаний, но даже ему самому не хватало силы воли уйти с холода, прервав созерцание истинного чуда природы.
Неожиданный весьма неделикатный, хоть и не сильный толчок в бок вывел мужчину из равновесия, и он нелепо взмахнул руками в попытке не поскользнуться. Уж этот жест был верхом наглости, но Асколли не обронил ни единого бранного слова.
– Слыхали, святой отец, что нас ждет, м? – премерзко ухмыляющаяся небритая рожа, иначе не назовешь, возникла перед глазами Риона, в то время как вервольф придержал человека за локоть, спасая от неминуемого падения. Восстановив равновесие, падре чуть более резко, чем следовало бы, выдернул руку из волчьей хватки.
– Не единожды, – кивнул инквизитор, обзаведшийся на войне уродливой полосой шрама от виска через скулу до верхней губы – ее он получил от этого самого волка по чистой случайности еще три года назад и с тех пор этот более чем странный представитель нечисти периодически надоедал ему своим присутствием. «Вину искуплял».
– Говорят, Богу надоело ждать, пока мы искупим грехи, и Он решил выкосить город, – кажется, вервольф пропустил ответ Риона мимо ушей. – Как думаете, что за напасть сразит нас первой – чума или холера?
– Не богохульствуй, Винс, – падре поджал губы. Все очарование первого за столь долгое время снега пропадало столь стремительно… Быть может, все же стоило уйти в библиотеку? Что угодно, только не ввязываться в полемику с этим варваром.
– Хотите сказать, они не правы?
Асколли промолчал.
– Так и знал, что в глубине души Вы согласны, святой отец, – самодовольно хохотнул Винс.
И как направить этого волка на верный путь, не проронив ни слова? Невозможно.
– Если нас настигнут болезни, значит, на то Божья воля, и Он заберет лишь тех, чье время пришло, – мужчина покачал головой. Он не верил, будто наступление зимы есть наказание. Все говорило о противоположном. – Снег – белый. Белый – цвет чистоты и невинности. Очищается Деймос от веками копившейся грязи, и мы вместе с ним.
Волк прыснул. Рион знал наверняка, что Винса можно было облагоразумить, но шел уже четвертый год подобных попыток и, пусть впитывая знания, вервольф оставался все таким же невыносимым.
– Хочешь сказать… хотите сказать, Бог нас простил? – собственное предположение явно показалось нахалу до крайности забавным. По крайней мере, иначе не объяснить, с чего это он давился смехом.
Однако, как интересен был этот вопрос. Вновь посмотрев на танцующие в воздухе кружева, инквизитор присел на корточки и зачерпнул с земли горсть белоснежного снега. Пальцы опалило морозом. Простил ли их Господь? Лишь Ему одному это известно.
– Все может быть, Винс, все может быть. Я считаю, зима означает скорое новое начало, новый шанс. Надо только верить. Веришь ли ты?
– Да хер знает, – вервольф нахмурился и пнул носком ботинка снег. Похоже, подобные размышления доставляли ему исключительный дискомфорт.
Вздохнув, Асколли выпрямился. С этим «товарищем» требовалось много и долго говорить, через не хочу, объяснять очевидные вещи и мягко направлять, направлять. Требовалось специально выделенное время, которое едва ли заменялось вот таким перебрасыванием фраз. Нет, тут уж скорее следовало сменить тему, пока собеседник не начал делать излишне поспешные выводы. Такие вещи, как вера, подлежат тщательному обдумыванию.
Впрочем, кроме зимы, было еще кое-что, что грело душу.
– Так или иначе, в этом году снова будем праздновать Рождество. Как же давно это было.
– Вместе, что ли? – все еще хмуро спросил Винс, отчего должное быть язвительным уточнение превратилось во что-то обреченное и безнадежное.
Четвертый год пошел… и в честь праздника неплохо было бы лишний раз привести в порядок библиотеку. То есть, спускаться в темный подвал в одиночку…
– Вместе, – смилостивился-таки Рион, не без удовольствия отмечая вытянувшееся от удивление лицо волка. Что ж, тот еще не знал, сколько работы ему предстоит.

@темы: Слеш (Slash), Романтика (Romance), Отредактировано, Ориджинал, Игры, Зарисовки (драбблы), Завершен, Ангст (Angst), Авторы, Авторский мир, POV - Point of view, PG-13, Established Relationship (ER), Drama, Deimos, Ссылки, Стейк, Форумные ролевые игры

   

Mondo fantastico

главная