Rain_Shadow
комфорт и хёрт
- Название: Memento mori
- Автор: Стейк
- Бета: -
- Фэндом: форумная ролевая игра "Деймос"
- Жанр и Категории: gen, angst, drama
- Персонажи и Пейринги: Мартин Хартманн, его мать, Мюриэль местами, еще кто-то мимолетом.
- Рейтинг: PG-13
- Дисклеймер: мир принадлежит его создателям.
- Предупреждение: смерть персонажа.
- Размещение: со ссылкой.
- Содержание: Помни о смерти, что бы ни случилось, помни. Когда поймешь, что оступился, будет уже поздно.
- Посвящение (если есть): соигрокам.
- Примечание автора (если есть): вероятно, я немного искажаю изначальный смысл фразы memento mori, но именно она показалась мне подходящей.
- Статус: завершен.
- Размер: 9 страниц.
- Так же размещен здесь.


– Так вот, я вам и говорю, здесь, странное дело, уже полгода как не кончается и не кончается весна, – юноша размахивал руками под насмешливыми взглядами товарищей и вряд ли среди собравшихся нашлось бы более одной пары глаз, что осмелились бы открыто выразить интерес. Разве что девушки прикрывали ладошками раскрытые ротики, хотя в действительности скучали, только напоказ изображая глубокое удивление, а некоторые и вовсе таким образом скрывали непрекращающиеся зевки. В Деймосе, оказывается, всегда одно и то же время года – экая невидаль! Даже самым неосведомленным мгновенно становилось понятно, что молодой человек в городе еще только приживается и до сих пор не устал поражаться местным порядкам, столь новым для него. И если всем собравшимся в первый раз было еще интересно послушать чужие недоступные им восторги, открытия или, что еще занимательнее, страхи, то сейчас никто уже не мог наверняка сказать, который раз слышит до боли знакомый рассказ. Но, чрезмерно увлеченный собой, юноша ничего не замечал и не спешил замолкать, навевая сон на всех присутствующих.
В этом, надо сказать, весьма нелегком деле – а собравшиеся господа были большими любителями найти забаву решительно во всем – ему здорово помогало то, что на улице стоял тот самый душный вечер, когда воздух, кажется, густеет и его можно зачерпнуть ложкой да попробовать на вкус, а темнота так туманна, расплывчата и вездесуща, что в ее безмолвии каждому чудится неслыханной силы колыбельная. Не спасало от периодически нападающей дремоты даже то, что компания расположилась в большинстве своем на бортике веющего свежестью фонтана. В силу позднего часа мощеная площадь только-только начала отдавать накопленное тепло, и вся прохлада журчащей воды сводилась ею на нет. Кто-то уже, тактично приглушая голос, интересовался у близсидящих, не начать ли расходиться по домам.
Мартин, откровенно говоря, тоже относился к той части слушателей, что едва ли не клевали носом, только виду не подавал, смотря отстраненно куда-то под ноги и ковыряя ногтем каменную крошку. По нему нельзя было особо сказать, что он вообще слышит, о чем там вещает этот худосочный товарищ с неприятным лицом и крайне смутным прошлым – не все понимали, но каждый знал, что в Деймос просто так не попадают, только вот выспрашивать было не принято. Однако Мартин так же и не имел ни малейшего намерения уходить и в глубине души очень надеялся услышать побольше о «том» мире, пусть даже от столь сомнительной личности, и втайне впитывал каждое слово. Чем-то невообразимо влекло это: знать, что сейчас в моде в «настоящем» мире, хороша ли погода, каков на ощупь снег, о чем пишут в газетах и что люди едят на завтрак. Любая мелочь была чудо, как хороша, и всяко интереснее выслушивания очередных причитаний матери по поводу его гуляний. Вот уж в чем заключалась истинная трата времени; меняться ликан все равно не собирался.
– …там, то вокруг нас уже давно вились, летали, лежали бы повсюду целые горы рыжих листьев! – продолжал эмоционально рассказывать малознакомый юноша и, хотя уж рассказы об осени Мартину давно были известны наизусть в куда более красочных подробностях, поворачивал голову он крайне неохотно, почувствовав, что кто-то тормошит его за рукав. Взволнованным шепотом, будто собираясь поведать страшную тайну, что-то бормотала ему старая знакомая Мюриэль, сложно было с первого раза понять, что именно. Впрочем, такая манера говорить была очень в ее характере.
– Не тараторь так, – бестактно осадил Мартин подругу, всем своим видом показывая, что вот, секунда-другая, и только теперь он готов слушать. – Что ты хотела?
– Я только говорю, – она виновато поджала губы, как будто посчитала замечание справедливым, и продолжила куда более разборчиво, – что уже поздно и я думаю пойти домой со всеми. В том числе с тобой, – тут она с едва скрываемым озорством ткнула его в плечо своим тонким пальчиком. Мартин практически неосознанно попытался уклониться, но безуспешно.
– Разве уже совсем все расходятся? Уверен, что Маркус и Фрэнк собирались прошататься до рассвета, показать этому, – небрежный взмах в сторону восторженного юноши, – как они выражаются, ужасы ночного города.
Говоря начистоту, ликану страшно не хотелось идти домой, скорее наоборот – он возлагал большие надежды на разговорчивость этого нового человека, чьего имени уже которую неделю не мог запомнить. Что же до опасности, то здесь здравый смысл категорически отказывался проявлять себя, в результате чего сию роль на себя брала Мюриэль.
– Уж не ты ли все жаловался, что твоя мать волнуется? И теперь собираешься пропадать незнамо где от заката до восхода? – вопрошала она полуосуждающе, являя собой самую обворожительную совесть на свете. Мартин смотрел на нее и колебался. Подруга все верно говорила, только вот желания поступить «правильно» от того не прибавлялось. Шепот и переговоры вокруг них тем временем только усиливались, начиная постепенно заглушать голос малознакомого рассказчика. Кто-то поднимался, принимаясь без стеснений разминать затекшие конечности, кто-то уже прощался, со всей дури тряся руки собеседникам и обещая явиться с утра пораньше в честь раннего ухода. Полукровка обернулся через плечо, ища взглядом упомянутых им Маркуса и Фрэнка, надеясь быть просто-напросто утянутым в темные закоулки за компанию, как и планировалось. Но те обступили горе-рассказчика, громко смеясь и ни на кого не обращая внимания, и были уже не помощники в сложном деле побега от воплотившейся совести.
Как бы ни хотелось Мартину последовать за приятелями, но нельзя было не признать, что Мюриэль порой имела на него огромное влияние. Он выдохнул вымученно и согласился перенести гуляния на потом. Будет еще не раз возможность послушать россказни новоприбывших в проклятый город.
***
На следующее же утро Мартин, как бы ни старался идти медленно и неспешно, все равно заявился на площадь одним из первых – в хорошую погоду они всегда собирались здесь. Мать снова смотрела на него печально-тоскливым взглядом, пока он ни свет ни заря старался убраться с ее глаз поскорее, чтобы не чувствовать и не выслушивать снова странных волнений этой женщины. Уж должна была понять, что это неуместно в таком возрасте, да и с работой он поможет ей потом… когда найдется время. А пока никак не может отказаться от приятного времяпровождения.
Как ни странно, но никакие навязчивые мысли по этому поводу не грызли Мартина, только одно постоянное недоумение и нежелание понять, отчего же вообще все эти беспокойства. С друзьями в этом плане было гораздо легче – если кто что и переживал, то скрывал это, с удовольствием отдаваясь веселью.
Собирались в это утро неохотно. Должно быть, как обычно, мало кто рассчитал свои силы и сумел встать после бессонной ночи – с молодежью такое порой бывало и между собой воспринималось с пониманием и многозначительным переглядыванием. От нечего делать Мартин беседовал с Мэтью. Речь шла о чем-то незначительном, вроде погоды или последней взятой в библиотеке книги, прочитанной по большей части наискосок, но очень гармонично вписавшейся на книжной полке. Ликан еще с позапрошлого года, после разговора по пьяни, прекрасно помнил, что Мэтью не особо охоч до книг, все только больше красуется, но изображал вежливую заинтересованность и даже поддерживал разговор.
– Поговаривают, к слову, что тот парень, Якоб, кажется, за бесценок раздобыл редчайшую книгу, то есть, самую современную, – собеседник так сочился гордостью, будто этот «Якоб, кажется», был чуть ли не его лучшим другом. Мартина, правда, это не волновало, он живо заинтересовался самой вестью и даже подался вперед, не в силах унять любопытства.
– Так он сегодня из нее что-нибудь зачитает?
– Поговаривают, что так.
Оба улыбнулись, каждый своему. Казалось бы, только начало скрашиваться несколько тусклое утро, когда все приятные краски разогнал чей-то встревоженный возглас. Можно и не говорить, что немногочисленные разговоры умолкли, а все головы, обратившись в единый механизм, повернулись в одну сторону. Перед взглядами их предстал Фрэнк, пыльный, потрепанный и бледный как нежилец. Неизвестная книга оказалась мгновенно забыта, и даже вскрикнувшая минутой ранее Аврил, на самом деле боевая девица, вся съежилась, предчувствуя неладное.
– Там… вчера… – голос у Фрэнка так дрожал, что вместе с ним задрожала и небольшая группка собравшихся у фонтана в такую рань, – в общем, мы нарвались и… – и каждый додумал сам сотни, тысячи различных сюжетов, один страшнее другого, во всевозможных кровавых подробностях от самого худшего до чуть ли не зубами вырванной грязной, но очень желанной, победы в стычке – вариант для самых оптимистичных. Мартин и сам жалел, что не относится к последним, чувствуя, как внутри что-то холодело при мысли о троице хороших знакомых, ушедших вчера в ночь, смеясь и забавляясь. Ему захотелось вскочить с места в повисшем молчании и вытрясти из Фрэнка всю правду или же признание, что у придурка просто дурацкие шуточки.
Но первой, что неудивительно, не выдержала все та же Аврил.
– Нарвались и…?
Фрэнк вздрогнул и зашевелил губами беззвучно, будто собираясь с силами.
– Я не досмотрел, убежал, испугался… они их сильно задирали, а я им говорил, что не надо, но они все равно… Мы их, наверное, больше… – он сглотнул и облизнул пересохшие губы; несмотря на болезненную бледность видно было, что по лицу его обильно течет пот, – не увидим. Совсем.
Мартину от таких слов стало дурно. Он поискал чуть затуманившимся взглядом Мюриэль, но ее нигде не оказалось – наверняка еще нежилась в постели. А ведь если бы не старая подруга, разве был бы он здесь, живой, до недавнего времени даже довольный жизнью? Он знал, что не был бы, гнил бы в последней подворотне, обглоданный крысами, и эта картина так ярко представала перед глазами, что впору было срываться с места и бежать от самого себя.
– А кого? Фрэнк, кого они задирали? – спросил кто-то сбоку.
– Да я не знаю толком, я вам правду говорю, но мне показалось – демонов, – как-то отчаянно пробормотал вусмерть напуганный молодой человек, и слушатели, как-то поняв, что больше из него ни слова не вытянешь, кто рванул утешать, а кто вернулся равнодушно к прерванным беседам, но на площади мгновенно стало в два раза шумнее.
Мэтью тоже попытался бурно высказаться на тему произошедшего, авторитетно обвинить гуляк в сумасбродстве, например, но Мартин грубо огрызнулся на него, оттолкнув от себя, и псевдолюбитель книг был вынужден обиженно заткнуться. В голове не укладывалось, как смертельная опасность умудрилась обойти стороной. Не верилось, что еще в прошлый вечер сам ликан ужасно стремился не возвращаться домой и провести всю ночь под открытым небом, хотел услышать больше и больше рассказов юноши – своего, между прочим, ровесника – чьего имени теперь так и не узнает. Воображение бушевало и стремительно становилось тошно ото всего, что только было вокруг.
Не найдя решительно никого, с кем можно было бы поделиться этим ужасным чувством, Мартин несдержанно пихнул локтем до сих пор сидящего рядом Мэтью и встал, полный намерения уйти не оборачиваясь. Прямой путь лежал мимо Фрэнка, но полукровка об этом уже не думал, старался избегать даже взгляда на спасшегося. Тот ведь был трусом, он ведь убежал, верно? Но понимал ликана как никто другой в этой ситуации, либо же наоборот это ликан его понимал, однако ни тот, ни другой вариант Мартину не нравился, он предпочел бы вовсе оставаться непричастным.
Может статься, высшим силам не по вкусу было такое отношение, и на самом последнем шаге полукровка и Фрэнк все же пересеклись взглядами. Плохо себя контролирующий, Мартин «вылетел» в чужие воспоминания: темнота, брань, крики, вопли, боль, кровь – все смешано, размазано причудливым узором. Все скакало вверх и вниз, путалось, было страшно смутным, но и этого было достаточно. Точно белеющие в ночной мгле, ошметки плоти заставили ком встать в глотке, и одного зрелища знакомого живого тела, разрываемого на части, было достаточно, чтобы согнуться пополам, едва сдержав рвотные позывы. Он не слышал притворно взволнованные оклики заинтересовавшихся и перед собой практически ничего не видел, только тщетно всматривался в безумную пляску цветастых линий перед глазами. Отчего-то было холодно и кружилась голова. На секунду ликану показалось, что он сейчас рухнет на колени, его ощутимо зашатало, но ни единая душа не предложила помощи. Справляться с этим временным помешательством пришлось самостоятельно.
Домой Мартин шел на негнущихся ногах, полный уверенности, что пора завязывать со всякими сомнительными знакомствами.
***
Дверь хлопнула, отозвавшись в ушах неприятным позвякиванием. Темнота за окном была холодная и неприветливая, не то что пару недель назад. Дождь этот мрак только скрашивал, заставляя мигом намокшую одежду висеть мешком, неприятно липнуть к коже, и опуская отяжелевшую челку прямо в глаза вплоть до того, что мир за ней был виден только наполовину.
– Отнес! – крикнул Мартин матери, на случай, если бы она находилась в другом конце дома, и попытался протереть лоб и глаза тыльной стороной ладони, но только размазал ледяную воду. Видеть лучше не стал и подслеповато прищурился на прихожую. Мать стояла прямо перед ним и будто бы робко улыбалась, разглядывая сына. – Это все на сегодня? Лучше поспешить, если нет – уже стемнело.
Она отрицательно покачала головой, не переставая улыбаться. Мартин всматривался в нее какое-то время, пытаясь понять, но быстро смирился с неудачей и, пожав плечами, принялся стягивать промокшую до нитки ткань – очень не хотелось заболеть.
– Заходил твой друг, – начала она неожиданно, так, что рубаха жалобно скрипнула, неосторожным движением натянутая слишком сильно. – Просил передать, что им тебя не хватает.
– Кто?
– Да не сказал, умчался куда-то, все так спешил, так спешил… Ты знаешь, я завтра и сама справлюсь, – и снова такая непонятная неловкая улыбка. Сын смерил ее скептическим взглядом. Чего она своим поведением добивалась, ему было не ясно, но для себя он твердо решил, что уж лучше быть живым и приносить единственной родительнице кое-какую пользу, чем бездыханным и бесполезным. «Друзья» же вряд ли в действительности особо скучали.
– Загляну, объясню, чтобы не дергали тебя. – И дальше куда-то в сторону: – Словно я им сильно нужен.
– А, может, действительно нужен, – неуверенное предположение.
– Да нет, с чего бы? – очередное дружное пожатие плечами и тишина, разбиваемая только звоном воды, чугунными каплями стекающей на пол.
***
Работа в больнице оказалась вовсе уж не такой мучительной, как могла показаться. Это, честно говоря, казалось совершенно удивительным и приятно облегчало жизнь. Мелочные задания, вроде «принеси-подай-перевяжи», да уйма разговоров с пациентами – от ругательств до вполне мирных бесед, благо, со скуки у любого язык развяжется – Мартину только этого и надо было, уж больно он любил слушать и запоминать. Кроме того, мать в последнее время выглядела такой усталой, что ликан просто не мог не взять все ее обязанности на себя – тут уже и возраст брал свое и элементарная перегруженность, когда приходилось еще следить за домом и волноваться за сына, к сожалению и недоумению последнего. А Мартин, даже если никогда не понимал причин того или иного поведения, все же всегда мать любил и не хотел видеть усталой. Правда, порой казалось, что лишь забрать на себя работу недостаточно, но он тщательно гнал эти мысли. Не умел по-другому.
Редкое дело, но иногда случалось, что удавалось закончить пораньше, вроде как в этот день. Особенно устать молодому организму не получалось, а дома было решительно нечего делать, и Мартин не спешил возвращаться, умудрившись прогулочным шагом даже завернуть в первый попавшийся цветочный магазин. Не то чтобы сам испытывал к растениям какие-то нежные чувства, скорее из любопытства соблазнился ароматами, не похожими на те, что витали дома – мать вечно расставляла свои любимые цветы где попало, кажется, то были какие-то полевые. Они никогда не вызывали большого восторга, впрочем, не вызвали его и никакие другие, но полукровка взял парочку полюбившихся. Понадеялся, что разнообразие придаст бодрости матери, с женщинами ведь никогда не угадаешь, что поднимет им настроение.
Но, вопреки обыкновению, на пороге его никто не встретил. Мартин скинул верхнюю одежду, безразлично пристроил цветы в давным-давно пустующей вазе у двери и замер, вслушиваясь. Вода не шумела, полы не скрипели, не пахло уборкой с этим ее особенным запахом, не стучал нож – удивительная стояла тишина, как будто он один находился в доме. Только одно какое-то звериное чутье подсказывало, что ощущение это обманчиво, и впору бы заволноваться, заподозрить взлом или еще чего похуже, но ликан оставался спокоен. Знал откуда-то, что ничего подобного не произошло.
Скрип половиц, скрип петель – дом, казалось, говорил с его обитателями, навязчиво диктовал угодные ему мысли и не спешил замолкать. Мартин приоткрыл дверь в материнскую спальню, и ему захотелось шикнуть на старую развалину, чтобы тот не будил уставшую женщину, задремавшую даже не на кровати, а возле нее, на жестком неудобном стуле. Откуда только бралось столько забот, чтобы так вымотаться? – уже не первый день полукровка ломал голову.
Подойдя, он осторожно потрепал мать по плечу, мол, приоткрой глаза немного. И тут же отпрянул, стоило только ей согнуться пополам в жесточайшем приступе кашля. Тот был похож на вопли писклявой птицы, сорвавшей голос и теперь неестественно хрипящей. Да она и сама стала с возрастом все больше походить на маленькую зашуганную птичку, что не могло не волновать сына. Откашлялась мать не скоро; Мартин молча буравил ее взглядом, потом спросил:
– Воды принести?
Она только кивнула, и уже через несколько минут держала в руке прохладный стакан, делая небольшие, но частые глотки, а он стоял над душой и смотрел, не мигая. Не злился и не похоже, чтобы сильно переживал, но явно чего-то хотел, и по женщине было видно, что эта неопределенность заставляла ее нервничать. В то, что сын искренне забеспокоится, она уже совсем отучилась верить и зря.
– Так ты болеешь? Почему не сказала? – Мартин заговорил, стоило только ей сделать последний глоток.
– Пустяки, – мать отмахнулась от него, медленно поднимаясь со стула, – заработалась сегодня, только и всего.
Сын ее чуть ли не прыснул. Становящийся с каждым днем все толще, слой пыли вдоль стены уже стал привычным зрелищем. Когда она последний раз мыла весь дом, месяц назад, когда он умудрялся еще наведываться к самым хорошим приятелям? Чем еще можно было так заработаться?
– Не похоже на пустяки. Что это, только простуда?
– Да… не совсем. Это все ерунда, Мартин, прекрати.
– Что значит «не совсем»? Что это? – он встал перед ней, не давая выйти из комнаты, а она скрестила руки на груди. По ней видно было, что в горле снова встал кашель, но она держалась и даже придала себе строгий вид. Как бы одной позой просила отойти и не допытываться, только на взгляд Мартина игнорировать столь важные вещи было нельзя.
– Ну же, что это?
– Пневмония.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, а затем полукровка отступил, давая пройти.
– Не загружай себя, ладно? Я буду делать и работу по дому тоже.
Неуверенно улыбнувшись, мать кивнула. Вряд ли в самом деле собралась свалить все привычные обязанности на сына, не того склада характера была для такого, но определенно ее согрело такое отношение.
***
Время прошло незаметно. Мартин совсем прекратил пересекаться со своими знакомыми – попросту не было ни времени, ни желания – и посвятил себя обеспечению матери. Она долго отнекивалась, порывалась и вовсе снова все взвалить на себя, а потом заходилась кашлем и под осуждающим взглядом сына сдавалась вновь. Иногда ему казалось, что она идет на поправку, и она бодро посмеивалась, поддерживая такие предположения, а ему не видно было, что скрывалось за смехом. Темное и мрачное, нечто росло изо дня в день, умело пряталось и неуловимо готовилось к единственному и решающему выпаду. А Мартину все казалось, что жизнь наладилась.
Прорыв случился неожиданно. Солнце уже не пекло, быстро наступала влажная туманная ночь, и казалось, что вот-вот с земли пойдет пар, устремится куда-то вверх, в чернеющее небо. Таким черным оно, наверное, никогда еще не было, да и вообще вряд ли кто-либо когда-либо видел такой глубокий черный цвет. Такой краской следовало бы писать картину о конце света.
Дом в жидком тумане был сам на себя не похож, и если бы ликан всматривался, куда идет, а не брел бессознательно по привычной дороге, то и не узнал бы родное, противно скрипучее здание. Даже дверь, когда он ее открывал, вела себя как-то чуждо. И что-то смотрело из стен, невидимыми взглядами вспарывая тишину.
– Спит уже. Наверняка, – сам себе прошептал Мартин, входя в дом. После оброненной фразы образовалось тугое молчание, точно ледяная цепь сдавила горло и не давала вздохнуть. Мартин был уверен, что мать просто спит в такое позднее время, а зверь внутри него метался, трусливо поджимал хвост, царапал изнутри свою оболочку, выл и что-то пытался донести. Уже не в первый раз он приходил и слышал только тишину, но все так ярко кричало об отличиях этой ночью.
Стукаясь об углы в темноте и чувствуя, как пульсируют болезненно места столкновения, ликан проходился по комнатам, толкал двери и смотрел на странно пустые помещения. Она, мать, была здесь, в доме, но ее и не было одновременно, и разум отказывался воспринимать повисшую в воздухе атмосферу и явственный запах… Мартин не хотел самому себе признаваться, аромат чего смешивался с благоухающими цветами на полках и на столе. Не хотел чувствовать или понимать, ничего не хотел, и даже дом наверняка сейчас был не его, просто похожий, оскверненный присутствием страшной беды. Следовало покинуть это место как можно скорее.
Не видя, на ощупь он пробирался обратно к выходу, вновь встречаясь неосторожно с теми же углами и стенами. Мысли откровенно мутило, казалось, словно надышался каким-то затхлым воздухом с гнильцой, хотя не пробыл в помещении, должно быть, и десяти минут. Двери отяжелели, в особенности входная, и пытались удержать полукровку в этом склепе. Задыхаясь, он практически вывалился на улицу. Дышать легче так и не стало.
В тумане, стелющемся теперь не только по улицам, но и в сознании, Мартин не различал очертаний города и через полчаса бесцельных блужданий уже едва ли осознавал, где находится. Сначала ему казалось, словно он ищет свой настоящий дом, тот, что не пропитан пугающей пустотой и одиночеством. Но потом эта идея рассеялась, расшиблась о ночную темень. А затем в очередном закоулке до чуткого почти что волчьего уха долетела ругань, и ликан и вовсе забыл самого себя – перед глазами стоят картины, давно увиденные в чужой памяти, ноги несут куда подальше от резких звуков, дыхания не хватает и все тело бьет крупная дрожь. Страшно, холодно и пусто, бесконечно пусто.
Мартин проходил по пустым улицам всю ночь. Под утро в глаза будто насыпали песок, а мышцы болели от перенапряжения – много раз приходилось по-мальчишески убегать от подозрительных силуэтов в подворотне. С рассветом перед взором будто нарочно встала знакомая, приятно выглядящая дверь дома Мюриэль, и, хоть они и не разговаривали уже какое-то время, Хартманн попросту ввалился к ней.
– Мне возвращаться некуда.
Он не знал, где ему теперь найти свой дом, эту смутную цель, растаявшую в ночи.
***
Старая дверь хлопнула, взвилась пыль, проветренные помещения выглядели неестественно, но Мартину было уже абсолютно плевать. Он просто опустился по стене бессильно, закрывая лицо ладонями, подсматривая между пальцами на окружающее пространство. Не узнавал это место, но было все равно, в голове только кипела злость, недоверие, даже ярость. Глупцы, идиоты, злодеи, бессовестные и отвратительные! Как он мог поверить им? – не мог! не верил! А те, кого Мартин когда-то называл друзьями, приятелями, добрыми знакомыми, они утверждали, будто он потерял самое дорогое, что у него было. Как можно? Так издеваться, так грубо насмехаться! Он знал, что она больна, но ведь ей становилось лучше, настолько лучше, что ликан позволил себе снова развлекаться с хорошими знакомцами. Если бы только ей было дурно, он бы сидел у ее кровати не отходя ни на мгновение, готовый в любой момент принести все, что нужно, он бы работал, не покладая рук, чтобы достать самое дорогое лекарство, он бы столько всего делал, что страшно представить. Он бы никогда не позволил ей умереть, либо сопроводил бы ее в последний путь, потому что знал, что ей это важно. А они смели произносить вслух такую ложь!
Он раскачивался из стороны в сторону, как умалишенный, смотрел сухими глазами перед собой и ничего не видел, редко моргал и был похож на застывшую статую. Впервые за несколько дней ночевки то у подруги, то вовсе на улице он вернулся домой, в эту пустующую коробку, из которой выветрились уже все запахи, приятные и неприятные. В кармане до сих пор валялся ключ. Бесшумно выпрямиться, сделать пару шагов, запереть дверь. Теперь Мартин не выйдет отсюда, ему и здесь хорошо. Но где же мать, где она?
***
Он не нашел ее к вечеру следующего дня и потерял счет времени. Все ходил мимо однообразных стен, словно блуждал неделями в лабиринте, не ощущая голода или жажды. Иногда забивался в угол, первый попавшийся, и засыпал – до кровати доходил редко. Ничего не снилось. В голове было гулко и как-то… мертво, но это слово он не произносил даже в мыслях, натыкался на какую-то преграду. На душе царил полный штиль, предвещающий скорую бурю, и все нарастало ощущение самого себя немым призраком. Чувства казались какими-то тупыми, нечеткими или слишком объемными, чтобы вместить их в себя.
Мартин в первую очередь не знал, что думать. Матери не было нигде, и будто о ее былом присутствии в этом доме напоминали лишь засохшие цветы в вазе у входа. Они скукожились, превратились в неумелый гербарий, спрятавшийся в горле сосуда. Мартин и заметил-то их по чистой случайности – метался по коридору и сшиб хрупкое изделие, заставив отколоться несколько поблекших лепестков и смешаться со звоном и осколками. Не поняв сначала, что натворил, он опустился на колени и принялся перебирать острые кусочки керамики, неосторожно раня пальцы, ладони и только отстраненно подмечая, что по краям рассеченной по поверхности кожи собирается кровь. Ему ведь совсем не больно, зачем тогда волноваться? Затем добрался до высушенного цветка и долго просидел с ним в руках, осторожно поглаживая. Пальцы скользнули по шершавому бутону, обхватили одревеневший стебель, отломили и отбросили в сторону пожелтевшие, свернувшиеся в трубочку листья. Но разумом Мартин был не здесь, все время выпадал в прошлое или и вовсе – в никуда.
Он вспоминал ее без конца, такую разную, непонятную, далекую, но, с другой стороны, невыносимо близкую, родную до боли. Губы его подрагивали: то хотели сложиться в улыбку, то искривиться в печали. Она была так рада этим проклятым цветам, а будет ли она так же рада снова, увидит ли он еще хотя бы раз это выражение на ее лице, морщинки у глаз, искрящийся взгляд, еле сдерживаемый смех от радости? Он не мог поверить, что ее может просто так не стать, взять и не стать, это звучало такой невообразимой дикостью. Они безумцы, циркачи, в их словах нет и доли правды, она жива, говорил он себе, но тогда появлялся вопрос, где же она. Так хотелось ее увидеть, сжать ее руку в своих ладонях, чтобы убедиться, что это не дымка, не туман, не игра воображения. Мартину хотелось задать вслух раньше всегда скрипучему, болтливому дому терзавший его вопрос, но был не в силах нарушить сковавшую их обоих тишину. Только продолжал сидеть на полу, сгорбившись и замерев, не в силах осознать, что с ним творится.
Очнулся он, когда затекли мышцы, и стало неприятно тянуть в конечностях. Цветок то ли уронил, то ли бросил и, как был, голыми руками сгреб теперь уже мусор в одну кучу. Царапины тут же заныли, но Мартин нарочно убеждал сам себя, что ему все равно. Лучше бы прибраться поскорее, и не только в этом уголке, а и во всем доме, пока тот не порос мхом и паутиной. Он же собирался помочь матери с уборкой в этот раз, несмотря на все возражения, вот и пора. На этой мысли что-то внутри затрещало, словно ломалось, и ликан остервенело принялся за работу.
***
Время стало совсем расплывчатым, оно не текло, а перебежками двигалось из одного угла комнаты в другой, прячась за тенью оконной рамы. Мартину до времени не было ровным счетом никакого дела, он существовал теперь вне него, и не знал, прошел ли от этой секунды до той час или же три, но для него меж тем и не было разницы. Воодушевленный своей идеей, он почти что носился по старому скрипучему дому с мокрой тряпкой, дотягиваясь даже до тех из самых пыльных углов, которые при обычной уборке они с матерью всегда усиленно не замечали. За ним по стенам и половицам тянулись равнодушно холодные дорожки сияющей чистоты, но пахло в воздухе вовсе не свежестью, а все той же древней тряпкой, в силу своего исключительного для тряпки возраста напоминающей своими ароматами нечистоплотную старуху. Ликан этого не замечал. На лице его застыло то редкое выражение искренней увлеченности делом и минутного по этому поводу счастья, что при всей видимой хрупкости этого состояния, он просто не мог себе позволить печали и отчаянию по-настоящему пробиться через это временное освобождение.
Если бы только он смотрел на часы хоть иногда, то знал бы, что проработал все утро, и лишь когда драить осталось совсем нечего, присел, совершенно измотанный. Снова тянуло мышцы, и сдавливал, сплющивал, стягивал невидимыми нитями желудок голод. Но куда больше, чем есть, Мартину хотелось смеяться, и он смеялся, тихо, нервно, утирая горький пот со лба и шеи, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и в следующий миг воздух уже выходит из легких со свистом, как при всхлипе. Он был совершенно растерян, потерян, испуган, понятия не имел, что делать дальше со своей жизнью, а мать все не возвращалась, и жуткая мысль о том, что, возможно, уже и не вернется, заставляла Мартина замирать в неестественных позах или намеренно забиваться как можно глубже в жесткий неудобный стул, обхватывая голову, искривляя лицо гримасами в беззвучных рыданиях и проводя так, казалось, часы. Дикий, практически животный страх потери заставлял его забывать о голоде, сходить с ума от одиночества, сходить с ума от ожидания, что вот-вот она вернется и все встанет на круги своя. Но все это время, пока каждый вздох был подобен мучительной борьбе за право дышать этим воздухом, он ни слезы не проронил. И сам же боялся этого, каждый раз прикасался к щекам, к уголкам глаз и не обнаруживал даже намека на влагу. Подрагивал, смотря на оставшиеся сухими пальцы, в неверии опускал веки, мотал головой, хотел злиться и не мог. Такое простое выражение той разрухи, что творилась у него на душе – слезы – но даже их, казалось, он был лишен, и некого было винить.
***
Его разбудил настойчивый стук в дверь. Тело после долгого сна в неудачной позе плохо слушалось, казалось окаменевшим местами и чересчур тяжелым. Челюсть свело в зевке, и ликан погладил подбородок, даже не заметив, что появилась до жути непривычная щетина – плохо следил за собой в последнее время. Мартин не спешил открывать, сначала встал с трудом и сподобился налить себе воды – горло было так сухо, что даже воздух при вдохе царапал его стенки. В дверь снова забарабанили. Ликан поморщился, звук ему не нравился, глаза слипались, он был бы не прочь снова уснуть, но постепенно просыпающееся сознание подкинуло безумную идею, заставившую его озариться светом. Мартин вдруг явственно услышал биение собственного сердца, с дикой секундной надеждой – вдруг это она? И хотя здравый смысл подсказывал, что женщина, хоть и волевая и не такая уж хрупкая, не стала бы так шумно рваться внутрь, но сын в отчаянии уже поверил бешеному предположению и поспешил к двери.
Руки тряслись, у него получилось вставить ключ в замок только с третьего раза, и все это волнение – лишь ради того, чтобы увидеть неискреннюю скорбь на совершенно чужом лице. Мартина начало трясти еще сильнее, и он обессилено прислонился, точно рухнул, к дверному косяку, уставившись на незнакомца исподлобья.
– Коллеги вашей матери просили передать, что понимают вашу потерю. Они организовали похороны на этот вечер и ждут вас.
Он не смог выдавить из себя ни слова. Приоткрыл рот, моргнул несколько раз, сжал губы, поняв, что ему нечего сказать, и молча захлопнул дверь перед вестником. Показательно громко звякнул ключом, вновь запираясь в доме и в себе.
Несколько мгновений ему казалось, будто он и вовсе ничего не слышал. Он прошел на кухню, уселся там за стол и просто сидел, поглаживая столешницу, вспоминая каждую неровность, каждую царапину. Он мог бы с закрытыми глазами их описать. Вот здесь сам виноват, не хотел слушать мать и в раздражении слишком сильно ковырнул поверхность, подумать только, ложкой. А здесь она, заливаясь смехом, уронила тарелку, будто бы недавно это было. А вот тут след от ножа, но не столового, а куда более опасного, им этот стол продали уже таким, и давно, когда сын ее еще был ребенком, ей нравилось воображать, каким образом этот след на столешнице появился.
– Похороны, – он вздрогнул. Сам не ожидал, что скажет это вслух, хотел только подумать. Снова тошнило.
– Похороны, – он жевал это слово, и оно было отвратительным, бессмысленным, просто набор звуков. Но что-то вертелось в голове, отдавалось резкой тонкой, почти ювелирной болью в висках, и трещало. Какой-то механизм пришел в действие, и Мартин полулег на стол, неровным, дрожащим шепотом вопрошая в пустоту и порванное им самим полотно тишины. – Почему? Ты умерла?
Что-то щелкнуло в голове, механизм дошел до своей критической точки, и впервые сухость в глазах прошла, сменившись влагой.
– Она умерла.

@темы: Форумные ролевые игры, Стейк, Ссылки, Отредактировано, Ориджинал, Мини, Игры, Завершен, Джен (Gen), Ангст (Angst), Авторы, Авторский мир, PG-13, Drama, Deimos